Дологические структуры мира:
сознание как живое поле бытия мысли*

Кребель И. А. канд. филос. наук, доцент
Омский государственный университет им. Ф. М. Достоевского
г. Омск

Проблемное поле современной философии, как отечественной, так и западной, задающее онтологическую размерность реальности, на наш взгляд, заключается все в том же вопросе, который был определен и поставлен еще в начале ХХ столетия работами А. Шопенгауэра и Ф. Ницше, феноменологии (в различных вариантах ее развития, от Э. Гуссерля, М. Шелера, Н. Гартмана до специфики видения способов понимания в работах позднего М. Хайдеггера, Х.-Г. Гадамера), экзистенциализма, герменевтики, опытов наблюдения и воспоминания В. Беньямина. В отечественной мысли можно проследить схожесть (с указанными европейскими направлениями) видения онтологической ситуации и способов ее описания у В. Розанова, Г. Шпета, Л. Шестова, В. И. Иванова, исходящих в онтологии не из религизно-догматической сферы (как это сложилось у большинства представителей отечественной мысли), но осуществляющих попытку переосмысления самой религиозной действительности, поднимая ее до свободного бытийственного уровня и демонстрируя то, как религиозным сюжетом может быть описан мир, поняты его зыбкие логические грани, снята догматическая проектность в понимании реальности.
В работах данных авторов проблематика сводится к следующему – какую возможность выбора мы имеем сегодня (как в начале ХХ века, так и сейчас, это «сегодня» практически вне исторично, по ситуации – схоже, а потому нет разницы между «сегодня» начала ХХ века и «сегодня» начала ХХI века) в способах закрепления мысли и наведения на мысль, а также в том, что есть мысль и как она манифестирует себя в различных ментальных, социокультурных практиках; насколько аутентична внутренняя специфика мысли законам логики, определяющим ее; что сегодня для нас есть – сознание, а вместе с ним – мир; насколько возможна подлинность мира в расположении ментальными стереотипами. С неизбежностью встает вопрос о специфике рациональности, о ее подлинных основаниях, о ее жизненной свободе и бытийственной актуальности в конкретный исторический момент. В плане так раскрытого проблемного вопроса налицо необходимость перетолкования основных категорий, сцепляющих видение реальности, форматирующих оболочку мира, таких как время, история, мышление, сознание, мир, и сам способ включенности в мировые практики – язык – перетолкования самого образа мысли.
Постмодерн и неоархаика в расширении ментальных практик: освобождение от стереотипов сознания. Из этих интенций совершенно иначе видится специфика такой шумной ментальной волны как волна постмодернистских штудий, прошедшая практически одновременно в европейской, американской, российской культурах и накрывшая их, обострившая поставленные ранее вопросы смысла/смыслов бытия, совместив их с кардинальной изменчивостью реальности, ее мобильностью и принципиальной незавершенностью. «Что случилось в мире и чем вызвана необходимость заново расставлять акценты?» – вопрос принципиальной значимости. Ответ на него проявляет ситуацию необходимости и несвободы человека мыслить так, как было приемлемо ранее, квалифицирует социокультурную изменчивость, природную фрагментарность, разомкнутость в никуда и в нигде; то, что впоследствии в попытке описать и понять было названо сознанием криза/кризисом сознания. И, что знаково в данном контексте, это поиск начал кризиса, расстановка приоритетов внутреннего-внешнего опыта, поиск точек опоры. В сложившейся ситуации принципиальным для настоящего повествования выступает булгаковская характеристика кризиса как разрухи, выраженная позицией профессора Преображенского из «Собачьего сердца»: «Разруха, батенька, в головах…». [1] Нельзя описывать мир только формально-логически, нельзя судить о мире как о раз навсегда данной/заданной реальности, шире – нельзя судить о мире; мир переживают и такое переживание – более подлинное, культивирующее понимание. Однако это очень приблизительная характеристика, следует оговориться дополнительно о специфике феномена переживания, чтобы избежать невнятностей и обвинений в психологизме.
Первичное переживание бытия как безусловный модус рациональности. Рациональность и сознание. На наш взгляд, переживание выступает первичной установкой, в зависимости от которой в дальнейшем раскрывается специфика понимания феноменов рациональности и сознания. Под переживанием (эмоциональным и психофизиологическим одновременно) предлагаем понимать безусловное, бесформатное погружение в жизненную ситуацию, расположение в ней и фиксацию внутренних состояний, которые не укладываются в ранее принятые модели и формы. Оговоримся, что такое переживание всегда сопутствует погружению во внутреннюю сферу личного опыта, как сферу «дознания»; в сферу безусловного и беспредметного, вызванную интуитивными состояниями настроя на иное предметного мира с его смысловыми матрицами. Важно, что иное здесь не столько реально трансцендентное, сколько соположенное этой реальности, но не вписывающееся в ее описательный формально-логический умозрительный проект, шаблон – не освоенное, либо не поддающееся освоению привычными общезначимыми средствами. Сопротивляющееся принятым в ней описательным моделям. Иное – то, что уже всегда есть, бытийствует, но обезличенно, а потому не означено предметной формой слова – бытие. Схватывание такого онтологического ракурса демонстрируют работы антропологов, описывающие культуры, в которых нет доминанты логических структур над первичными практиками постижения реальности и упаковки ее в слово, доминанты логоса над мифом. [2]
Состояние первичного переживания онтологических основ реальности совмещено с состоянием абсурда (несоответствия формальным стандартам) и непонимания (некодификации). Погружение в такие состояния переживания реальности – состояния потери общепринятой, привычной точки опоры – в погружении в чужую, неизвестную языковую среду, шире, в чужое поле культуры, из которого невозможно сопоставление своей культуры с чужой и описание этого сопоставления, но возможна фиксация внутреннего состояния, первичного переживания опыта чужого. Достаточно ярким примером такого опыта может быть назван опыт В. Беньямина, раскрытой автором в «Московском дневнике». [3] Здесь переживание не есть проект на реальность, но погружение в чужую/чуждую среду, результатом чего выступает внутренний опыт, во внешнем плане основанный на состоянии абсурда (чужие слова, непонятный архитектурный ансамбль, обычаи, еда и т. д.), во внутреннем – на концентрации внутренних ресурсов, состоянии собранности, чтобы не утратить самоидентичность. В. Беньямин в тексте «Дневника» не фиксирует внимания читателя на внутреннем плане, для него важна фиксация непонятного, чужого, не укладывающегося в общепринятые для его культуры рамки; важны переходы (причем именно сам феномен перехода) на план внешний, методичный с решением вопроса, как возможно наблюдение чуждого, адекватно ли оно реальному положению дел (принятым форматам), какая внутренняя трансформация у автора от наблюдаемого происходит и насколько она значима. Как подчеркивает Ю. Ватолина, наравне с тем, что «постепенно из частностей, отдельных деталей, наблюдаемых автором, выкристаллизовывается мыслительный образ Москвы как некоего целого: элементы, ее составляющие, находятся в определенных связях и отношениях друг с другом», в «Московском дневнике» Беньямином исследуется взаимопроникновение «вовне» и «внутреннего»: «Аспект взаимодействия реальности и субъекта, наиболее значимый для него лично, – ее (реальности) воздействие и его (субъекта) переживание (а не конституирование и трансформирование окружающего мира). Отсутствие преобразовательного (в противовес созерцательному), активного (в противовес пассивному) отношения к чужому миру не единожды являет себя во фразах этого текста». [4] Данный авторский пример – попытка демонстрации бесформатного вживания в реальность, демонстрации образа города, сцепленного внутренне, логически безусловно – позволяет перевести социально-антропологический дискурс в режим онтологического, походя фиксируя опыт первичного переживания чужого/чуждого и демонстрируя специфику рациональности, освобожденную от логической завершенности, догматичности установок и выводов. Ю. Ватолина называет такое состояние «наблюдением за воздействием», для нас же важно то, что таким наблюдением за воздействием реальности чужого на внутренний мир автора и на создаваемый им описательный образ является состояние первичного переживания, обусловливающего специфику рациональности и актуализирующего ее (рациональности) внеформатный, нелогический/внелогический (в этом плане – безусловный) модус.
Демонстрацией попадания в состояние первичного переживания абсурдности (несоответствия принятым ранее установкам) и непонимания реальности выступает также процесс попадания в чужую языковую стихию, который трансформирует внутреннее жизненное поле, фрагментирует реальность и, вторично, из дробленности фрагментов создает иное видение, запуская тем самым механизм включения (очищенного от привычных ментальных стандартов) в живую языковую среду другими, отличными от принятой, лексико-семантическими, лексико-синтаксическими моделями.
Современная социокультурная ситуация такова, что требует отказаться от понимания рациональности в качестве формально-логического проекта, замыкающего интерпретативную свободу. Интенсивность развития социальных отношений, технических установок, их усложнение, во-первых, не может быть вполне описано классическим рациональным проектом; во-вторых, устраняет адаптивность человека в среде, навязывая ему уже неработоспособные и неубедительные описательные проекты; в-третьих, редуцирует и так легко ускользающее, неуловимое человеческое, экзистенциально важное, предлагая взамен безличное, тем самым анонимно воспроизводя форматы жизненной среды и способов ее описания. Сложившаяся ситуация требует перетолкования основных ментальных конструктов – категориальных рядов, определяющих жизненное пространство, но редко – организующих его. Первоисходно требует перетолкования смысловое поле самой рациональности, вместе с ней и принятого понимания феноменов сознания, мысли.
Исходя из опыта первичного переживания бытия, иного формально-логическим установкам, возникает вопрос о специфике сознания – первичные переживание входят ли в сферу сознания, либо это досознательные действа?
Остается открытым вопрос, что понимать под сознанием? Первичное, с чем нельзя не согласиться, – сознание есть жизненная среда и условие опыта, как предметно-фактического, так и внутреннего. Сознание удостоверяет себя и воспроизводит в пространстве живого языка, речи с ее семантической подвижностью и синтаксической размытостью. Сознание как среда – не застывшее образование, раз и навсегда символически закрепленное и функционирующее по формально-логическим законам. Сознание как среда организовано внешней формальной рациональностью, т. е. некоторыми техниками, закрепленными синтаксисом языка. Монументальность синтаксических форм важна и необходима для закрепления социальных практик и фиксации опыта, но это процессы уже вторичные, процессы онтического толка, процессы закрепления внутреннего во внешнем. Тогда как первоисходность самих этих процессов, их онтологическая разомкнутость указывает на иной регистр бытия сознания, сущего вне логической определенности и закрепленности, значимого для переживания внутреннего опыта и воплощения его в выразительные структуры языковых моделей и единиц. В этом регистре бытия сознания следует говорить о рациональности как порядке закрепления смысла, рациональности неформальной, рациональности, которая в ранней античности называлась пойэтической, связанной с творческим деланием. Процесс фиксации такой рациональности в знаке – мифологический процесс (Миф в противоположность Логосу).
Дологические структуры рациональности. Воспроизводя историю мысли, Л. Шестов показывает, что «великие философы в погоне за знанием утратили драгоценнейший дар Творца – свободу», примиряя библейскую откровенную истину с истиной эллинской, в то время как «истины разума, быть может, и принуждают нас, но далеко не всегда убеждают», в то время как безусловные истины, «очевидные» вступают с интеллектом в напряженную борьбу и порой его опрокидывают и уничтожают. [5] Первичная фиксация внутреннего опыта (безусловной истины, алетейи) и закрепление его в знаке, присутствующем в живой языковой среде – речи – предлагаем называть мифом. Так, миф – первичное удержание онтологических состояний, утверждение и закрепление их в широком смысле – в знак (геометрия, число, музыкальный знак, образное изображение), в узком смысле – в вербальную оболочку, слово речи. Подчеркнем, что изначально миф содержит в себе как широкую, так и узкую трактовку и выступает онтологическим проектом удержания мысли и формирования смысла, в то время как живое речевое пространство необходимо, это – пойэтический ресурс. В данном случае пойэтика – калька от poiesis – творческий акт вскрытия истины, творческое делание. Миф есть poiesis в пространстве речи. И только потом миф становится преданием, в котором притеснена его сакральная (сокрытая) суть, закрыта, преданием о Богах, Героях, о законах Вселенной и т. д. Первобытийственность мифа – в закреплении ритуальных практик и индуцировании мысли. Причем мысли как Ничто, как специфического состояния возврата к истоку. Важная черта мифа подчеркнута Б. Малиновским: «мифы – это тексты, вплетенные в контекст». [6]
Если сознание удостоверяет себя в словесной реальности речи, то возникает вопрос об онтологической специфике слова. Слово, воплощающее в себе внутренний опыт, полученный из первичного переживания бытия (как это, к примеру, показано В. Беньямином), проявляет себя как миф, снимая лексико-понятийную закрепленность и обнажая этимологический и метафорический ресурс языковой единицы, вскрывая синтаксические конфигурации, не свойственные в коммуникативном режиме языковой функциональности, но внутренне, изначально присущие живому языку. В сравнении с логическими законами (синтаксическим порядком языковой системы) и понятийностью слова (его предметной определенностью и словарной кодификацией) мифическое выступает в качестве дологической структуры сознания. Здесь сознание – живое поле фиксации и схватывания интуитивного опыта, поле воплощения мысли, где уже сама мысль располагается в языке, обустраивая конфигурацию смысла.
Мысль не статична, не определенна, не однозначна и не предметна. Мысль – действие, и одновременно – ритуал освобождения от привычных завершенных понимательных стандартов (деструкция) и обустройства в среде живой речи освобожденных смысловых перспектив со своим ритмом и своими внутренними ходами. Сам ритуал изначально, по-видимому, и есть первичное понимание рациональности – т. е. ритмико-семантический порядок воплощение мысли в знаке речи – в мифе.
Видение Москвы В. Беньямином, ментальные и психофизиологические техники, которые описаны автором, суть ритуал фиксации опыта реальности чужого в тексте, свободном от идеологически принятого стандарта – видения Москвы времени НЭПА. Москва В. Беньямина мифологична. Эта работа, а так же дискурсы, порожденные ею и касающиеся специфики сознания, рациональности и подлинных способов понимания реальности, подводят нас к важному вопросу: может ли иметь личный опыт объективный характер и мир, творчески воспринятый, иметь статус объективного? Из так поставленного вопроса остается открытым – что может быть понято под миром?
Мир и Мысль. Исследуя феномен сознания и соотнося его с миром, с мыслью, мы с необходимостью поставлены перед вопросом – как соотносимы между собой эти феномены? Является ли мысль коррелятом сознания или существует автономно и не всегда укладывается в когнитивно заданные рамки? Существует ли объективно, вне зависимости от сознания нечто, что называется миром? Эти вопросы были разобраны неоднократно многими направлениями мысли и, в зависимости от поставленных задач, получили различное истолкование. Оставаясь на позициях феноменологии, а именно она позволяет мысли сохранить собственную самобытность и автономность от сознания и мира, попытаемся произвести экспликацию этих соотношений на их дорефлексивном, дологическом уровне.
М. Мамардашвили и А. Пятигорский показывают, что как только в процессе восприятия вещи включаются когнитивные структуры, способствующие порядку в выражении мысли, сознание перестает быть сознанием и переходит в разряд познания, утрачивая самоидентичность – «перестает быть спонтанным и самодействующим». [7] Тогда вопрос остается открытым – при каких условиях появляется возможность обнаружить сознание? Обнаружить его совмещение с мыслью? Это обнаружение, на наш взгляд, – в состоянии первичного переживания вещи, окружающей внешней реальности и фиксации этого состояния нарративными ходами мифа, «освобождающего» слово от его семиотических, прагматических констант, от синтаксической функциональности. Мысль раскрепощена ритуальным действом выражения – поэтическим. Состояние, нарративно схваченное и упакованное, культивирует понимание, которое еще не узаконено, находится не на уровне социального номоса, но на уровне внутреннего желания – принять мысль и освоиться с нею, нарративно обустроить ее. Такая практика демонстрирует снятие субъектно-объектной оппозиции, не претендуя на общезначимость и общепринятость значения и вывода. Также такая практика демонстрирует сам способ обустройства индивидуального хронотопа и закрепление его текстом и авторской включенностью в текст. Реальность этими практиками становится понятой и приобретает этими практиками порядок, получая статус мира. Здесь Москва В. Беньямина – то же, что «Мой Пушкин» М. Цветаевой – феномены не информативного порядка, но демонстрирующие безусловное присутствие автора в обустройстве реальности, придание ей статуса помысленной, понятой, принятой – статуса мира. Так, мир первоначально есть внутренняя эмиграция, самостоятельно обжитая реальность, только затем – «общедоступное место», «сфера жизнедеятельности» и т. п. Сознание – жизненное поле, среда первичного вмещения (поиска места) мысли в мир.

Библиографический список
1. Булгаков, М. Избранная проза / М. Булгаков. – М., 1997. – С. 117.
2. См.: Малиновский, Б. Магия. Наука. Религия / Б. Малиновский. – М., 1999; Леви-Строс К. Первобытное мышление / К. Леви-Строс. – М., 1994; Леви-Брюль, Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении / Л. Леви-Брюль. – М., 1994; Кайуа, Р. Человек и сакральное / Р. Кайуа. – М., 2003; Элиаде, М. Азиатская алхимия / М. Элиаде. – М., 1998; Юнг К. Г. Дух Меркурий / К. Г. Юнг. – М., 1996. и др.
3. См.: Беньямин, В. Московский дневник / В. Беньямин. – М., 1997.
4. Ватолина, Ю. В. Метод наблюдения в социологии: На основе опыта В. Беньямина / Ю. В. Ватолина. – СПб., 2006. – С. 7.
5. Шестов, Л. Афины и Иерусалим / Л. Шестов. – СПб., 2001. – С. 44.
6. Стренски, И. Почему мы по-прежнему читаем работы Малиновского о мифах? / И. Стренски // Малиновский, Б. Магия, наука и религия. – М., 1998. – С. 13.
7. Мамардашвили, М. К. Символ и сознание / М. К. Мамардашвили. – М., 1999. – С. 28.